Слава (slavikap) wrote,
Слава
slavikap

Category:

Булгаков и Маргариты



Две женщины (Елена Шиловская и Любовь Белозерская) считали себя  вдовами Михаила Афанасьевича, и еще, наверное, с десяток — его музами и прототипами Маргариты. И только первая жена Булгакова, Татьяна Лаппа, долгое время держалась в тени

Маргарита

Булгакова давно уже не было в живых, когда «Мастера и Маргариту», наконец,  опубликовали в журнале «Москва». Маргарита Петровна Смирнова, женщина пожилая, но все еще чудно красивая, прочла и ахнула: «А ведь это про меня! В каком же году это было? В тридцать шестом, или в тридцать седьмом, а, может, в тридцать восьмом?»


В тот день она, никуда не торопясь, шла по Мещанской улице, наслаждаясь неожиданной свободой: дети на даче, муж в командировке. Пахло весной, солнце сияло, все кругом было звонко и весело, и Маргарита, сменив, наконец, тяжелую шубу на щегольское пальто, шла легко. В одной руке, обтянутой длинной шелковой перчаткой, она несла ветку мимозы, в другой — сумочку с вышитой бисером желтой буквой «М».  «Помедлите минутку! — взял ее за локоть какой-то мужчина. — Дайте же мне возможность представиться! Меня зовут Михаил Булгаков». Маргарита Петровна окинула его взглядом: небольшого роста, глаза синие, лицо подвижное и нервное, как у артиста. Разговор завязался сам собой — как будто эти двое знали друг друга всю жизнь и расстались только вчера. Они шли, не замечая города, и несколько раз миновали переулок, куда Маргарите надо было сворачивать к дому. Постояли на набережной. Подставив ветру лицо, она сказала, что любит стоять на носу корабля — словно летишь над водой, и делается так хорошо, озорно… Потом говорили о современной литературе, и о весне, и о том, что он, кажется, видел ее несколько лет назад в Батуми («Это правда, я была там с мужем»), и о том, что у нее грустные глаза… Маргарита Петровна созналась: ее муж, инспектор железных дорог — человек скучный и бесконечно чуждый ей.


Маргарита Смирнова

Условились встретиться через неделю. Она вошла в свой дом, оглядела его, как будто не узнавая, бросила взгляд в окно: Булгаков стоял на улице и шарил глазами по этажам. Всю неделю Маргарита Петровна ходила как в тумане. Решила: пока не поздно, нужно все это прекратить! «Я вас никогда не забуду», — сказал ей на прощание опечаленный Булгаков. Он остался на месте, Маргарита пошла прочь…

Мария и Любовь

Мария Георгиевна Нестеренко держала журнал «Москва» на видном месте и, перечитывая рассказ Мастера о том, как Маргарита приходила к нему на свидания в его полуподвальчик на Арбате, узнавала каждую мелочь и радовалась: «Как это мило, что Мака описал наш с ним роман!»

Впрочем, в жизни все было наоборот: в полуподвале жила сама Маруся Нестеренко, а Булгаков к ней приходил. С улицы нужно было идти через дворик, мимо трех ее окон на уровне земли. И Маруся всегда по башмакам узнавала, кто идет. Часто Булгаков стучал носком башмака по стеклу, и она шла открывать. Она звала его Мака. Впрочем, в те времена Булгакова так звали все — с легкой руки его тогдашней жены, Любови Евгеньевны  Белозерской.

«Блестящая женщина, но Мака с ней несчастлив», — считала Маруся. Белозерская — остроумная, светская женщина, гостеприимная и кокетливая. Она вечно была чем-то увлечена: то верховой ездой, то автомобилями, и в доме толклись какие-то жокеи…  А Булгаков был нелюдим, все больше тосковал — его не печатали, пьесы запрещали, и в газетах то и дело затевали травлю. Дело кончилось фобиями: Булгаков боялся то улицы, то темноты, то сырости… Однажды ползал по углам на четвереньках — в халате, в колпаке, с керосинкой в руках — ему все казалось, что квартиру нужно просушить. Вошла Маруся, Михаил Афанасьевич сказал: «Умоляю, не говори Любе». Боялся, что жена станет смеяться над ним со своими гостями. Телефон у Булгаковых висел над письменным столом, и Белозерская все время болтала, мешая мужу писать. «Люба, так невозможно, я работаю!», — сказал он однажды. А она ответила: «Ничего, ты же не Достоевский»…



…«Чушь, — сказала постаревшая, но по-прежнему весьма светская Любовь Евгеньевна Белозерская, когда ей передали, что  Маруся Нестеренко считает себя прототипом булгаковской Маргариты. — Мака никогда не относился к ней всерьез»… Белозерская прекрасно понимала, что за женщина на самом деле описана в романе: зеленые глаза с легкой «косинкой», черные брови дугами, кожа, будто светящаяся изнутри, и буйный нрав, и хохот — это же портрет самой Любови Евгеньевны в молодости! И ведь это ее Мака любил до самозабвения, когда начинал писать свою главную книгу!

Елена



Елена Сергеевна

Елене Сергеевне — третьей и последней жене Михаила Афанасьевича Булгакова — не было нужды ждать публикации в журнале «Москва». Она читала «Мастера и Маргариту» по мере написания, а со временем просто выучила роман наизусть. Да и как могло быть иначе, если книга написана о ней самой! Мишенька описал все с почти документальной точностью: Елена Сергеевна жила, как у Христа за пазухой, не зная ни в чем отказа, не прикасаясь к примусу… У нее был красивый, любящий и  высокопоставленный муж — полковник Евгений Александрович Шиловский (ему покровительствовал сам маршал Тухачевский). Узнав о тайном романе жены с Булгаковым, Шиловский грозил пристрелить обоих, клялся, что в случае развода не отдаст Елене Сергеевне детей. Влюбленные решили расстаться, и долгие месяцы не видели друг друга, но их любовь не слабела… И вот, оставив отцу десятилетнего сына Женю и забрав пятилетнего Сережу (формально тоже сына Шиловского, а на самом деле рожденного от прошлого романа Елены Сергеевны — с Тухачевским), она  переехала к Булгакову. Когда ее вещи стали грузить в машину, Шиловский без фуражки кинулся со двора, чтобы не видеть отъезда. Нянька детей завыла в голос. Это был самый настоящий скандал, и московская элита долго смаковала подробности.

Восемь лет Елена Сергеевна прожила с Михаилом Афанасьевичем. И были  засушенные розы в письмах друг к другу. И бал у американского посла в Спасо-Хаусе в зале с колоннами, залитом светом прожекторов, с фазанами и попугаями в клетках, с ворохом тюльпанов и роз. Елена Сергеевна царила на этом балу в своем великолепном вечернем платье, темно-синем с бледно-розовыми цветами. И шелковая шапочка Мастера, сшитая ее собственными руками, тоже была…



Спасо-Хаус, резиденция американского посла, в которой происходил знаменитый бал.  Фото с сайта https://pastvu.com

Елена Сергеевна любила Булгакова, умела сопереживать, была верна, и считала, что всем этим заслужила право называться его единственной музой. А что касается той отверженной, униженной и, конечно, давно забытой женщины, которую Булгаков звал в последние часы своей жизни — так ведь мало ли что привидится умирающему человеку в бреду! «Миша, твоя жена теперь я. И я здесь, с тобой, — уговаривала его тогда Елена Сергеевна. — А Таси здесь нет. Ты развелся с ней больше пятнадцати лет назад». Но больной не слушал и, кажется, совсем не узнавал жену: «Тася, где она? Пусть Леля (Елена, младшая сестра Булгакова — прим. Совсем Другой Город) позовет ее. Если Тася не приедет, я не стану жить!»

Тася



Татьяна Лаппа

— Неужели правда не станешь жить? — Саша Гдешинский со смесью ужаса и уважения глядел на товарища.

— Не стану! — твердо сказал семнадцатилетний Миша Булгаков. — Вот достану револьвер, и застрелюсь к черту! Понимаешь, душа болит бесконечно. Она должна была приехать на Рождество, и вот, не приедет, родители не пускают. А, вдруг она вообще никогда не приедет?! А вдруг полюбит другого?! Ну не могу я больше терпеть эту неизвестность!

Наспех распрощавшись с Булгаковым, Гдешинский бросился на почту. И полетела в Саратов телеграмма: «Телеграфируйте обманом приезд. Миша стреляется»…



Михаил и Татьяна

… Полугодом раньше пятнадцатилетняя Татьяна Лаппа гостила у тетки в Киеве, и познакомилась с гимназистом восьмого класса, шестнадцатилетним Мишей Булгаковым. Ох, не даром Тасина мать не скупилась на зуботычины («За что, мама?» — «У тебя глаза порочные! Так и буравишь ими мужчин!» — «Я не виновата, мама! Просто я подросла!») — виновата или не виновата, но только колдовские глаза были у Таси! Посмотрел в них Миша, и пропал. Взявшись за руки, через шумный Купеческий сад брели в безлюдный Царский — целоваться. «Ты ведьма, ты свела меня с ума», — шептал Миша…

…Родители перехватывали их письма друг к другу, отнимали у них железнодорожные билеты, запирали на замок… Влюбленные увиделись только через три года! Они стояли на вокале и целовались у всех на виду. Люди говорили: «Надо же, неужели в наше время еще встречается такая любовь — нерассуждающая, не знающая стыда, как у Ромео с Джульеттой?!» Что ж, с любовью Миши и Таси скоро пришлось смириться даже их родителям; и дело стремительно двигалось к свадьбе. Варвара Михайловна — Мишина мать — велела молодым поститься перед венчанием. Но, отобедав пустой картошкой в семье, жених с невестой ехали в ресторан, оттуда — в оперу («Руслан и Людмила», «Аида», чаще — любимый обоими «Фауст»), а уж оттуда — в свою съемную комнату. Варвара Михайловна была очень недовольна, что молодые еще до свадьбы живут вместе, но поделать ничего не могла…

25 апреля 1913 года Михаил и Тася обвенчались в Киево-Подольской Добро-Николаевской церкви. Булгаков надел на венчание Тасин  золотой браслет — он почему-то был уверен, что эта безделушка приносит счастье (потом он еще не раз надевал браслет: на выпускные экзамены в университете, и когда ему грозила смертельная опасность, и когда ему слишком долго не платили гонорар за рассказы, и просто когда хотел, чтоб ему повезло в казино). Было много цветов, особенно нарциссов. А вот фаты на невесте не было, белого платья тоже (деньги, присланные отцом на свадьбу, Тася потратила), и под венцом она  стояла в полотняной юбке и блузке.

Варвара Михайловна вздыхала: «Безбожники! Не кончится добром такой брак!» — она догадывалась, куда пошли Тасины «свадебные» деньги. Врачебное вмешательство определенного рода было в те времена делом опасным и весьма дорогостоящим… Тася решилась на это, чтобы не думали, будто она принуждает Мишу жениться.



Дом Булгакова в Киеве

Морфий

Оба деда Михаила Булгакова — священники, а отец, Афанасий Иванович, хоть и не был рукоположен, зато преподавал в Киевской духовной академии. Впрочем, когда в 1906 году он умер, выяснилось, что его дети, подчиняясь веяниям времени, почти поголовно придерживаются атеистических взглядов. И воскресные общесемейные чтения Библии  как-то незаметно сменились на литературные вечера: читали Пушкина, Гоголя и Толстого. Много музицировали: Вера, Надя, Варя и Лена прекрасно играли на рояле, Николка и Ваня — на гитаре. Старший из детей, Миша музыке не учился, но пел приятным баритоном и вполне мог наиграть на рояле, к примеру, 2-ю «Венгерскую рапсодию» Листа… По нечетным субботам давали журфиксы — молодежь танцевала, пела, философствовала.

В августе 1915 года в безмятежную жизнь Булгаковых грубо ворвалась война: курс медицинского факультета, на котором учится Михаил, выпустили досрочно (фронту нужны врачи!). Не желая оставить мужа, Тася записалась сестрой милосердия. Через шестьдесят пять лет, в интервью литературоведу Леониду Паршину, она расскажет: «Там было очень много гангренозных больных, и Миша все время ноги ампутировал. А я эти ноги держала. Так дурно становилось, думала, сейчас упаду. Потом отойду в сторонку, нашатырного спирта понюхаю и опять. Он так эти ноги резать научился, что я не успевала… Держу одну, а он уже другую пилит».

Через год Булгакову пришло новое назначение: земским врачом в Смоленскую губернию, Сычовский уезд, село Никольское. Миша с Тасей обрадовались: подальше от фронта, от рваных ран и ампутаций… По дороге от Смоленска до места назначения  радость куда-то испарялась: «Отвратительное впечатление, — вспоминала Татьяна Николаевна в том же интервью. — Во-первых, страшная грязь: бесконечная, унылая, и вид такой унылый. Приехали под вечер. Ничего нет, голое место! Какие-то деревца…».   «Ничего, выспимся как следует с дороги, наутро все будет выглядеть повеселее», — решили супруги. Но в эту ночь, как и во все последующие, выспаться как следует им не удалось — привезли роженицу. Конечно, ребенок шел неправильно, и Тасе пришлось под тусклым светом лампы выискивать в учебнике «Акушерство» нужные места… Потом больные потянулись нескончаемой чредой; доходило даже до 100 человек в день! Однажды к Булгакову привезли ребенка с дифтеритом, и пришлось через трубку отсасывать пленки из крохотного горла. Разумеется, Михаил инфецировался, а противодифтерийная сыворотка обладала тяжелейшим побочным действием: у Булгакова распухло лицо, тело покрылось сыпью и зудело нестерпимо, в ногах — сильные боли. В качестве анастезии молодой врач выпросил у фельдшерицы немного морфия…

За считанные дни он стал совершенно другим человеком, безумцем, преследуемым галлюцинациями: ему все виделся какой-то гигантский змей, и этот змей его душил, дробя кости. Спасти от змея могли только белые  кристаллы, и Михаил стал их рабом, позволил морфию вытеснить из своего сердца все — даже любовь к Тасе. Так для супругов Булгаковых начался их маленький частный ад…

Михаил заставлял жену ездить за морфием в город. «Кого же лечит доктор Булгаков? — ухмылялись ей в лицо аптекари. — Пусть напишет фамилию больного». Если ей не удавалось добыть наркотик, или раствор был меньшей концентрации, муж приходил в ярость. Браунинг Тася у него давно украла, но все равно было страшно: Булгаков швырял в нее то шприцем, то горящей керосиновой лампой. Однажды  насильно вколол Тасе морфий (якобы, чтобы облегчить странные боли под ложечкой, которые с некоторых пор мучили ее). В его одурманенной голове засел страх, что Тася может выдать его начальству, и таким образом он надеялся подстраховаться….  Вскоре после этого случая она обнаружила, что снова беременна. В интервью Паршину она сказала, что сама не захотела рожать ребенка от морфиниста и ездила на аборт в Москву к профессору гинекологии Николаю Михайловичу Покровскому (родному дяде Булгакова, ставшему прототипом профессора Преображенского в «Собачьем сердце»).

Впрочем, десятью годами раньше Татьяна Николаевна рассказывала совершенно другую версию (а, может, речь просто шла о двух разных случаях?) В книге Варлена Стронгина, написанной на основе нескольких интервью с Татьяной Николаевной, этот эпизод рассказан примерно так: своей беременности Тася была рада,сказала: «Миша, у нас будет чудесный ребеночек!». Муж помолчал немного, а потом сказал: «В четверг я проведу операцию». Тася плакала, уговаривала, боролась. А Миша все твердил: «Я врач и знаю, какие дети бывают у морфинистов». Таких операций Булгакову делать еще не доводилось (да и кто мог бы обратиться к земскому врачу с подобной просьбой, не крестьяне же). И, прежде чем натянуть резиновые перчатки, он долго листал свой медицинский справочник… Операция длилась долго, Тася поняла: что-то пошло не так. «Детей у меня теперь никогда не будет», — тупо подумала  она; слез не было, желания жить  тоже… Когда все было кончено, Тася услышала характерный звук надламывания ампулы, а затем Миша молча лег на диван и заснул.

Тому, что произошло дальше, нет другого объяснения, кроме мистического. Говорят, Тася, атеистка с гимназических времен, вдруг стала молиться: «Господи, если ты существуешь на небе, сделай так, чтобы этот кошмар закончился! Если нужно, пусть Миша уйдет от меня, лишь бы он излечился! Господи, если ты есть на небе, соверши чудо!» И чудо произошло… Дойдя до 16 кубов в день четырехпроцентного раствора морфия, Михаил вдруг надумал ехать советоваться к знакомому наркологу в Москву. Шел ноябрь 1917-го, в Москве пожаром разгоралось восстание. Повсюду: над головой, под ногами свистели пули, но Булгаков их не замечал, и вряд ли даже сознавал, что в России  происходит что-то страшное: он был поглощен своей собственной, частной катастрофой.  Что именно Михаилу Афанасьевичу  сказал  тогда московский доктор — неизвестно, но только с той поездки Булгаков  стал понемногу уменьшать ежедневную дозу наркотика.

В 1918 году вернулись в Киев. Дела там творились — хуже некуда: один за другим 18 переворотов, и дом №13 перешел на осадное положение: неизвестно было, кто кого и под каким лозунгом придет убивать нынешней ночью. Однажды в дом проникла целая стая обезумевших от голода крыс, и Михаил с братьями гоняли их палками. В другую ночь пришли синежупанники, обутые почему-то в дамские боты, а на ботах — шпоры.  Шарили под кроватью, под столом, потом сказали: «Пойдем отсюда, здесь беднота, ковров даже нет». В этом хаосе морфий продавался уже совсем без рецепта и стоил не дороже хлеба, но Булгаков держался.



Татьяна Лаппа

— Да, Тася, да, — однажды сказал он, заметив недоверчиво-счастливый взгляд жены. — Начинается отвыкание.

— Миша, я знала, что ты человек достаточно сильный.

Булгаков усмехнулся. Он знал, что та стадия морфинизма, которой он успел достичь, лечению не поддается. Произошло нечто необъяснимое —  как будто вмешалась некая сила, которая хотела от Булгакова не гибели, а жизни и неких великих свершений.

Вина

В автобиографии Булгаков напишет: «Как-то ночью в 1919 году, глухой осенью, едучи в расхлябанном поезде, при свете свечки, вставленной в бутылку из-под керосина, написал первый маленький рассказ». Он начал писать много и серьезно во Владикавказе, во время службы военным врачом в Освободительной армии. Когда красные входили в город, а деникинцы  через Тифлис и Батум бежали в Турцию, Булгаков как на грех заболел брюшным тифом. Тасю уговаривали бежать, оставив мужа в городской больнице — считалось, что шансов выжить у него все равно нет.  Михаил терял сознание, закатывал глаза — врач сказал: «Умирает». Тася, конечно, никуда не поехала, и сидела при муже почти неотлучно. «Ты слабая женщина! — сказал ей Булгаков, едва оправившись. — Нужно было меня вывезти несмотря ни на что!». Он еще пытался что-то поправить: поехал в Батуми, вел тайные переговоры о том, чтобы спрятаться в трюме корабля, идущего в Константинополь… Тасе сказал: «Нечего тут сидеть. Где бы я ни оказался, я тебя потом вызову. Поезжай в Москву». Тася уехала в уверенности, что расстается с мужем навсегда. Впрочем, с бегством в Турцию ничего не вышло, и Михаил Афанасьевич  приехал в Москву следом за женой.

В Москве жизнь пошла по-прежнему: днем Булгаков где-то пропадал, все пытался устроиться на постоянную должность, а ночами писал. При этом Тася непременно сидела рядом. От нервного напряжения у него холодели руки, и он просил: «Скорей, горячей воды!» Она грела воду на керосинке, и Булгаков опускал кисти в таз, из которого валил пар… А вот прочесть жене написанное он решился только однажды: это была молитва Елены, после которой Николка выздоравливает. Тася, уже подзабывшая, как когда-то сама шептала: «Господи, если ты есть на небе…», удивилась: «Ну зачем ты об этом пишешь? Ведь эти Турбины, они же образованные люди!». Булгаков рассердился: «Ты просто дура, Тася». За десять с лишним лет, прошедших со времени их знакомства,  в самой Тасе ничего не изменилось, а вот в ее муже — очень многое…

Но было нечто, что осталось в Булгакове неизменным до самой смерти — это его тоска по экзальтированной, романтической, ничем незамутненной любви. Увы, в отношениях с Тасей все сделалось слишком сложным, все переплелось: вина, раскаяние, жалость…. Словом, Булгаков стал изменять жене — часто и вполне открыто. «У него было баб до черта, — скажет Татьяна Николаевна в интервью. — Он говорил, что он писатель и ему нужно вдохновение, а я должна на все смотреть сквозь пальцы. Так что и скандалы получались, и по физиономии я ему раз свистнула». А тут еще вернувшийся из эмиграции Алексей Толстой все похлопывал Булгакова по плечу: «Жен менять надо, батенька. Чтобы быть писателем, надо три раза жениться».  «Знаешь, давай разведемся, — в конце концов сказал Булгаков. — Для того, чтобы заводить нужные литературные знакомства, мне удобнее считаться холостым». «Значит, я снова буду Лаппа?» —  спросила Тася, думая только о том, чтобы не заплакать. «Да, а я Булгаков. — его голос звучал как-то преувеличенно бодро. — Не сердись, Таська, очень трудно в наше время остаться человеком верным и чистым. Но я никогда от тебя не уйду!»

Новый 1924 год встречали у друзей. Взялись гадать: топили воск и выливали в миску с водой. Тасе выпало что-то трудноопределимое: «Пустышка»,  сказала она. А вот Мишин воск застыл в виде двух колец. Вернувшись домой, Тася плакала: «Вот увидишь, мы разойдемся». Булгаков сердился: «Ну что ты в эту ерунду веришь!» В то время он уже ухаживал за своей будущей второй женой — Любовью Белозерской…

…Осенью того же года Михаил Афанасьевич пришел домой на Большую Садовую в необычайно ранний час. Выпил залпом бокал шампанского, сказал: «Если достану подводу, сегодня из дому съеду и вещи перевезу».  «Ты от меня уходишь?!» — спросила Тася. «Да, ухожу насовсем. К Белозерской. Помоги мне сложить книжки». Любовь Евгеньевна Белозерская была знакома с Буниным, Куприным, Тэффи, Северянином, Блоком. Когда-то ей читал свои стихи влюбленный Бальмонт. Она только что вернулась из эмиграции и выглядела вполне по-европейски, в отличие от Таси, давно распродавшей свои наряды и драгоценности на толкучке.

Любовь Евгеньевну многие недолюбливали, а Тасе — сочувствовали, так что Булгакову после оформления брака с Белозерской было даже отказано от нескольких домов. Недоброжелатели сплетничали: Михаил Афанасьевич променял Тасю на Белозерскую потому, что последняя больше подходит на роль жены преуспевающего писателя, которым после постановки во МХАТе «Дней Турбиных» надеялся стать Булгаков. Друзья сочувствовали: Михаил не выдержал груза собственной многолетней вины перед Тасей, хочет разорвать отношения, которые слишком трудно поправить… Но разорвать оказалось сложнее, чем представлялось Булгакову. И Михаил Афанасьевич все продолжал и продолжал ходить к бывшей жене. Тася, не имевшая ни профессии, ни профсоюзного билета, отчаянно нуждалась, и он время от времени приносил ей немного денег — впрочем, у него самого их тоже вечно не было. Однажды он даже попросил Тасю заложить последнюю оставшуюся у нее вещицу — тот самый золотой браслет, что, якобы, приносил ему счастье. «Знаю, кому понадобились деньги, — сказала Тася горько. — У нас тоже бывали трудные времена. Но я, кажется, никогда не заставляла тебя выпрашивал чужие вещи. И не стыдно, Миша?» «Стыдно, Тасенька», — отвечал Булгаков.

Татьяна Николаевна решилась прогнать бывшего мужа, только когда он принес ей номер журнала  «Россия», где опубликовали его «Белую гвардию». На первой странице она прочитала: «Посвящается Любови Евгеньевне Белозерской». Тася швырнула журнал Михаилу в лицо: «Когда ты писал этот роман, с тобой рядом была я. Это я грела для тебя воду, я бегала на базар продавать драгоценности»… Булгаков был обескуражен. Ну попросила Белозерская, он и приписал это дурацкое посвящение! Такая мелочь вовсе не казалось ему важной по сравнению с грандиозностью события: его роман издан!



Булгаков в шапочке, описанной в романе как шапочка Мастера

Сон

Однажды Тася исчезла — с прежней квартиры съехала, у знакомых не появлялась.  Ходили разговоры, что она устроилась на стройку разнорабочей. Потом она вообще уехала из Москвы в Сибирь — вышла замуж за тамошнего врача, увы — неудачно. Когда Булгаков умирал, Татьяну Николаевну найти так и не смогли. Но узнав о его смерти из газет,  верная Тася, конечно, помчалась в Москву. Поминки устроили у сестры Булгакова Лели. Были и другие сестры — Вера, Надя и Варя. А вот Елену Сергеевну не позвали: семья Булгакова не признавала никаких  его жен, кроме Таси…



с Еленой Сергеевной

Вскоре Татьяну Николаевну разыскал давний знакомый — Давид Кисельгоф. Когда-то, еще в бытность студентом юридического факультета, по случаю вхожим в литературные дома, он смотрел на жену Булгакова с немым обожанием, чем страшно раздражал неверного, но ревнивого Михаила Афанасьевича. Оказалось, Давид все сорок лет помнил и любил  Тасю.  И вот в 1965 году, уже пожилой женщиной, она в третий раз вышла  замуж и уехала жить в Туапсе.

В 1970 году каким-то чудом ее разыскала исследовательница творчества Булгакова Мариэтта Чудакова. Интервью, сделанное ею тогда с Татьяной Николаевной, и еще  другое — взятое на десять с лишним лет позже тем самым литературоведом Леонидом Паршиным (он расспрашивал Тасю 15 дней подряд, фонограмма потянула на 31 час!) — заполнили многие пробелы в биографии великого писателя. Впрочем, были и еще интервью с первой женой Булгакова. В одном из них она рассказывает свой сон. Якобы, покойный Миша пришел к ней и сказал:

— Моя Маргарита — это ты. Ей передалась твоя способность к жертвенной любви. Видишь, я исправил свою ошибку и посвятил тебе роман.

— Но ведь в «Мастере и Маргарите» нет никакого посвящения…

— Не мог же я обидеть еще одну женщину, которая была рядом со мной. Но ты прочитай внимательно — книга  написана о тебе…

Впрочем, как выяснилось позже, некоторые «интервьюеры» Татьяны Кисельгоф на самом деле с ней даже не встречались, и что из написанного  — правда, теперь уже не узнать — 10 апреля  1982 года в возрасте 90 лет Татьяна Ивановна скончалась.

Ирина Стрельникова


источник: drug-gorod.ru



Прогуливаясь по Москве, в переулках между Остоженкой и Пречистинкой, легко набрести на этот непримечательный домик. Именно он по многим данным описан в романе как дом Мастера


Tags: писатели
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo slavikap may 14, 2015 15:49 6
Buy for 50 tokens
Предлагаю разместить рекламу Вашего поста в этом промо-блоке, чтобы ее смогли увидеть 10 000 уникальных пользователей сети Интернет в течение суток. Сделаю репост за 50 жетонов. Без политики, эротики и т.д.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments